И. Бунин. «Жизнь Арсеньева»

Воскресение Христово – суть православной веры. «Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша», – обращается к христианам апостол Павел. Однажды он проповедовал в Афинах. Жители города, с древних времен славившиеся своим любопытством ко всему новому, казалось, готовы были слушать Павла… Он говорил им о Едином Боге, о сотворении мира, о необходимости покаяния, о явлении в мир Иисуса Христа. Афиняне с интересом слушали апостола до тех пор, пока он не начал говорить о воскресении. Услышав об этом невероятном факте, они стали расходиться, с сарказмом бросив Павлу: «Мы послушаем тебя в следующий раз». Рассказ о воскресении Христа показался им нелепостью.

Но ведь в проповеди Павла было главным именно то, что Христос воскрес из мертвых.

Христос победил смерть. Своей смертью и воскресением Он привел к жизни каждого, для кого событие, произошедшее в погребальной пещере, является фактом неоспоримым и воспринимается так близко, что становится фактом его собственного воскресения. «Если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним» (1 Фес. 4:14).

Христос воскрес после еврейской Пасхи – праздника, установленного в честь освобождения израильского народа из египетского рабства. Воскресение Христово стало новой Пасхой – радостью освобождения от рабства смерти. «Слово «Пасха», – пишет святой Амвросий Медиоланский, – означает «прехождение». Назван же так этот праздник, торжественнейший из праздников, в ветхозаветной Церкви – в воспоминание исхода сынов Израилевых из Египта и вместе с тем избавления их от рабства, а в Церкви новозаветной – в ознаменование того, что Сам Сын Божий, чрез Воскресение из мертвых, перешел от мира сего к Отцу Небесному, от земли на небо, освободив нас от вечной смерти и рабства врагу, даровав нам «власть быть чадами Божиими» (Ин. 1:12).

Значение воскресения Христа для человечества делает Пасху самым значительным торжеством среди всех других праздников – Праздником Праздников и Торжеством из Торжеств.

Ночное пасхальное Богослужение пронизано оптимизмом. Каждое чтение и песнопение вторит словам огласительного слова святителя Иоанна Златоуста, которое читается уже тогда, когда за окнами православных храмов просыпается утро: «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?»

Христос победил смерть. За трагедией смерти следует триумф жизни. После Своего воскресения Господь всех приветствовал словом: «Радуйтесь!». Смерти больше нет.

Эту радость апостолы возвестили миру. Эту радость они назвали «Евангелием» – благой вестью о воскресении Христа. Эта же радость переполняет сердце человека, когда он слышит: «Христос Воскресе!», и она же отзывается в нем главными словами его жизни: «Воистину воскресе Христос!»

Верный друг для каждого из нас, услышав его стихи, мы понимаем, как глубоко изранена его душа, на сколько сильны страдания и переживания. Страдания, вызванные пороками человеческими, терзали его душу и не давали покоя до последнего вздоха.

Песня для к/ф «Вертикаль».,

ПЕСНЯ О ДРУГЕ

Если друг оказался вдруг
И не друг, и не враг, а – так,
Если сразу не разберешь,
Плох он или хорош,-
Парня в горы тяни – рискни!
Не бросай одного его,
Пусть он в связке в одной с тобой -
Там поймешь, кто такой.

Если парень в горах – не ах,
Если сразу раскис и – вниз,
Шаг ступил на ледник и – сник,
Оступился – и в крик,-
Значит, рядом с тобой – чужой,
Ты его не брани – гони:
Вверх таких не берут, и тут
Про таких не поют.

Если ж он не скулил, не ныл,
Пусть он хмур был и зол, но – шел,
А когда ты упал со скал,
Он стонал, но – держал,
Если шел за тобой, как в бой,
На вершине стоял хмельной,-
Значит, как на себя самого,
Положись на него.

Владимир Высоцкий

Высоцкий. Песня о друге – Послушать в мп3 форамте

Рассказывает Леонид Елисеев:

Вот и подошел я к самому трудному для себя месту: к истории написания песни «Если друг оказался вдруг…» Действительно, произошло это почти на моих глазах и я, можно сказать, единственный тому свидетель. Было это в самом начале съемок к/ф «Вертикаль». Мы несколько часов поговорили с Володей в автобусе на стадиончике у гостиницы «Иткол», ожидая вертолет, который по каким-то причинам задерживался. Говорили на разные темы, но большей частью, конечно, о горах, об альпинизме. Володя спросил:
- А тебя-то что именно привело в горы?
Трудный вопрос, непросто на него ответить – очень личное объяснение у каждого. Я ответил, что это и притягательность горных красот, которые, невозможно, однажды увидев, покинуть навсегда. Что альпинизм дает переоценку всему, что нас окружает в обыденной жизни, чем мы пользуемся, принимая все прекрасное как должное. Ну а главное – это преодоление многих сложностей, связанных с риском, что требует от каждого восходителя силы, ловкости, мужества и больших волевых качеств. В альпинизме, как ни в каком другом виде спорта, проявляются личные качества человека; здесь можно увидеть, кто есть кто и посмотреть на себя в сложных условиях. И чем трудней и трагичней ситуация, тем глубже проявление моральных и волевых качеств человека.
Как пример всему вышесказанному, я рассказал ему один случай, который произошел с группой, где я был руководителем. Я рассказывал, Володя внимательно слушал – он умел это делать как никто!
История простая. Летом 1955 года мы совершали обычное спортивно-тренировочное восхождение на вершину Доппах в Дигории. Я шел руководителем, в группе было шесть человек – три связки: Елисеев-Ласкин, Морозов-Иванова, Гутман-Кондратьев. Все шло нормально.
Поднимались с перемычки на гребень, откуда до вершины путь шел уже по нему. На этом пути надо было преодолеть сложный ледовый склон. Я в то время неплохо владел ледовой техникой и решил все три двойки связать в одну связку, чтобы только первый шел с нижней страховкой. Я до сих пор убежден, что действовал правильно, хотя есть другие мнения. Но у гор «его величество случай» всегда в запасе, и события приняли непредвиденный оборот. Быстро прошли ледовый склон, вышли на скалы – 80-метровый бастион, за которым был выход на гребень. Метров через 40-50 я организовал надежную страховку за скальный выступ – точнее, за огромную скалу-монолит, заснеженную по бокам,- принял к себе идущего вторым Ласкина, своего старого напарника по связке. С ним мы ходили на вершины высшей категории трудности, попадали в разные переплеты, из которых он выходил, как говорится, с честью.
Ласкин быстро переналадил страховку и стал принимать идущего третьим Славу Морозова – мы по-прежнему шли одной связкой, нижний все еще находился на середине ледового склона. Я продолжал подъем, Ласкин страховал меня снизу. Пройдя несколько метров, услышал душераздирающий крик. Я оглянулся и увидел, что верхняя часть скалы, на которой держалась вся наша страховка, медленно отходит от стены – видно, пришло ее время упасть. Кричал Ласкин: он совсем, похоже, потерял голову от происходящего и ничего не предпринимал, хотя стоял рядом, вполне мог бы сбросить с отходящей скалы наши веревки – и все было бы нормально.
Правда, скала при падении могла еще задеть идущих ниже, но мы поднимались не строго вертикально, а немного наискось, с уклоном вправо, так что могло никого и не задеть, как впоследствии и оказалось.
Меня охватили гнев и досада: так нелепо, без драки, без ожесточенной борьбы, надо погибать. Сейчас скала сорвет Ласкина, он – меня, я – остальных, если не выдержит страховка. Подо мной было около 70 метров пройденной скальной стены. Шансов уцелеть никаких. Мысли мелькали быстро, подумал о близких, которым предстояло пережить еще одну трагедию, но голова работала ясно, и страха особого не испытывал – было не до него.
Ласкина сорвало, веревка между нами натянулась. Но руки у меня были сильные, видно так инстинктивно вцепился в гребень, что, когда меня все-таки сорвало, гора выстрелила мной, как катапульта, и я пролетел над пройденной скальной стеной, не задев ее. Это дало мне шанс на спасение. Пролетев в свободном падении более ста метров, я «приледнился» на только что пройденный ледовый склон, но падение продолжалось почти с той же скоростью, только сильные рывки от срыва Морозова и Ивановой несколько замедлили движение. Вот еще несколько рывков – это вылетали наши ледовые крючья, они все же делали свое дело, гасили скорость.
Все, кроме меня и Ласкина были в кошках – они временами впивались зубьями в лед и опрокидывали, кувыркали, хлестали тела о склон. Особенно неудачно падал Слава Морозов. Мы с ним какое-то время летели параллельно, и, видя его падение, у меня не оставалось надежды, что он будет жив.
Сорвало пятерых. На шестом, Леше Кондратьеве, веревка оборвалась, и он остался один посередине ледового склона, без страховки. Но в тот момент никто из нас, конечно, этого не заметил.
Все мы удачно пролетели над огромным бергшрундом – помог нависший над ним снежный карниз. За бергшрундом ледовый склон постепенно выполаживался и переходил в снежный, на нем мы вскоре и остановились – наша веревка опоясала серак (ледовую глыбу).
Последний рывок был настолько сильным, что в течение нескольких минут я не мог отдышаться. Когда я наконец приподнялся и осмотрелся, то увидел картину, на которую, как говорится, без слез и смеха трудно было смотреть: все стонали и охали, стараясь как-то высвободиться из веревок и снега, в который их с силой впечатало. Шевелились все, кроме Славы. Он лежал на спине, головой вниз по склону, стекла в очках были выбиты. С трудом освободившись от веревок – пальцы не работали, – я подошел к нему, приподнял за плечи, чтобы развернуть его головой вверх, и в этот момент он приоткрыл глаза и сказал: «Ну вот, и конец экспедиции». Правда, выразился он немного иначе, но для меня его слова прозвучали не как конец, а как победный сигнал к жизни. Слава жив, все живы! Положение не из лучших, но надо действовать!
Все живы? Нет, нас только пятеро. А где шестой? Не хватало Леши Кондратьева. И как же полегчало на душе, когда, посмотрев вверх, я увидел его на середине склона, целого и невредимого. Он стоял неподвижно и смотрел вниз, еще не осознавая, что произошло. Мне трудно представить, что чувствовал Леша, глядя на наше падение, но точно знаю, что его переживания были намного сильнее наших. Нема Гутман, после срыва которого веревка оборвалась, сказал позже: «Как здорово, что я перелетел этот крюк, – я бы не хотел безучастно видеть все, что с вами происходило.»
Я окликнул Ласкина, он отозвался. С тудом, но мы договорились, что он будет сам со всевозможной осторожностью спускаться на перемычку. У него еще остались три ледовых крюка, несколько карабинов и конец веревки.
У Гутмана были повреждены обе ноги; у Ивановой разбита голова и разодрана кисть руки, сильно побито все тело. Ласкин внешне выглядел нормально, но что-то у него случилось с головой, он заговаривался, речь была бессвязной. Сильнее всех пострадал Слава. Он не мог двигаться, надо было его транспортировать. Сделать это сами мы не могли.
Из меня и Гутмана получился один вполне работоспособный человек, мы поставили палатку, уложили в нее пострадавших. Гутман начал готовить чай, а я решил подняться на перемычку и сообщить по рации в лагерь о наших делах. Для этого мне нужно было преодолеть трещину и подняться метров на 70 по ледово-снежному склону. Взял в руки ледовый крюк и ледоруб. Держать их мог только большими пальцами каждой руки – связки остальных пальцев не работали: видно, крепко я держался за скалы, когда меня срывало…
Нижний край трещины отстоял от верхнего метров на пять, но метры эти были совершенно вертикальны. Не могу объяснить, как с поврежденными пальцами мне удалось пройти это место. Наверно, только из-за выдачи всех потенциальных возможностей, которые заложены в каждом из нас, вот только выдать их может не каждый и не всегда. Начал подниматься по склону дальше, но склон уже успел оттаять, и без кошек идти было невозможно.
Пришлось вернуться. Надел кошки, прошел трещину, поднялся еще метров на десять и услышал крики Леши – он уже стоял на перемычке. Мы с ним оценили обстановку и решили, что он один спустится в лагерь и вернется со спасотрядом.
К вечеру пришли спасатели. Они навесили перильную веревку от перемычки до нашей палатки, двое спустились к нам, а рано утром начались транспортировочные работы. Когда я увидел, что спасатели, имея навешенные перила, потратили на преодоление той же трещины около часа, я понял, что вчера только непонятная внутренняя сила помогла мне дважды пройти этот путь туда и обратно.
О самой транспортировке, которая проходила в относительно несложных условиях, я Володе не рассказывал. Хотя люди вели себя там по-разному…
После продолжительной паузы Володя спросил: «А что было со Славой?» Я ответил, что у Славы серьезных повреждений не оказалось, он довольно быстро поправился и через месяц отработал одну смену инструктором в альплагере. Следующий сезон он отходил очень удачно, а в 1957 году погиб на Ушбе.
Вот такую историю рассказал я Высоцкому. Конечно, разговор шел иначе: он уточнял детали, переспрашивал непонятное. Разговоривали несколько часов, никуда в этот день не спешили.
На следующее утро ко мне в номер влетел радостно-возбужденный Володя:
- Ну, как спалось? – и, не дожидаясь ответа, добавил: давай быстрей спускайся ко мне.
Я быстро оделся и спустился. Володя был по-прежнему возбужден, но, как мне показалось, к этому добавилось и нетерпение. Его настроение передалось мне. Я сел в кресло, в котором сидел обычно, Володя на кровать. Нас разделял журнальный столик, на котором, ближе к Володе, лежал мелко исписанный листок со стихами. Он сидел и смотрел на меня, слегка пригнувшись к гитаре.
В этот момент мне показалось, что он внутренне готовится к прыжку. И наконец, ударив по струнам, он запел:

«Если друг
Оказался вдруг
И не друг, и не враг,

А так…»

Официальный сайт Фонда В.С.Высоцкого

История

Гладиаторские игры возникли из погребального обряда этрусков, в который когда-то входили человеческие жертвоприношения. Со временем обряд видоизменился: обречённых на смерть перестали убивать сразу, а заставили их с мечами в руках сражаться около могилы, и, таким образом, погибал слабый, а сильный оставался в живых, вызывая восторг присутствующих.

Римляне впервые увидели это жестокое зрелище в 264 г. до н. э. на Бычьем рынке, где на поминках по Бруту Пере, устроенных его сыновьями, сражались три пары гладиаторов. Зрелище показалось столь необычным и примечательным для римлян, что это событие было внесено в летопись Рима.

Связь между гладиаторскими играми и поминками никогда не забывалась, их называли «погребальными играми». Их официальное наименование — mumus («обязанность»), долг живого по отношению к умершему.

В 105 г. до н. э. гладиаторские игры вводятся в число публичных зрелищ. Отныне государство возлагает на своих магистратов заботу об их устроении. Гладиаторские игры становятся и в Риме, и по всей Италии любимейшим зрелищем, и это быстро берут в расчёт те, кто хочет выдвинуться. Цезарь в 65 г до н. э. дал игры, в которых приняли участие 320 пар гладиаторов. Враги его испугались: страшны были не только эти вооружённые молодцы; страшно было то, что роскошные игры стали верным средством приобрести расположение народа и обеспечить себе голоса на выборах. В 63 г до н. э. по предложению Цицерона был принят закон, запрещавший кандидату в магистраторы в течение двух лет до выборов «давать гладиаторов». Никто, однако, не мог запретить частному лицу «дать» их под предлогом поминок по своему родственнику, особенно если последний завещал своему наследнику устроить игры.

В случае, если раненый гладиатор оставался в живых, его участь решалась публикой. В зависимости от мнения толпы, победитель должен был добить лежащего или оставить его в живых, если тот заслужил жизнь доблестным сопротивлением. В играх, проводившихся в самом Риме, решающим было мнение императора. Толпа «голосовала» при помощи жестов, которые со временем менялись. Хотя традиционно принято считать, что «поднятый палец» означал «Жизнь», а опущенный — «Смерть» (в таком виде жесты используются сейчас для одобрения и осуждения), на большинстве античных игр вне зависимости от направления оттопыренный палец означал «смерть», символизируя движением добивающий меч, а «Жизнь» обозначал просто сжатый кулак. Не последнюю роль играли и крики с пожеланиями.

В 63 году нашей эры император Нерон издал указ, разрешающий участвовать свободным женщинам в гладиаторских турнирах. В 66 году Нерон устраивает в городе Путеоли дорогостоящее представление в честь парфянского царя Тиридата в котором участвовали эфиопы, в том числе женщины. А император Домициан в 89 году выводит на арену гладиаторов-карликов. Гладиаторские бои были запрещены в 400 году нашей эры, когда в Римской империи возобладало христианство.

Гладиаторские бои

Один из видов зрелищ, устраивавшихся в древнем Риме в конце эпохи республики и в эпоху империи для развлечения граждан. Эти бои произошли от культовых погребальных обрядов, связанных с жертвоприношениями. Обычай убивать людей (военнопленных или рабов) над могилой павшего предводителя дружины или знатного соплеменника, был в древности распространен повсюду. Так было у скифов, эллинов, славян, германцев, этрусков, почти у всех племен и народов. Постепенно с обычаем резать пленных и рабов, словно скот, во время похорон покончили, вместо этого их начали заставлять сражаться друг с другом. Победителю даровалась жизнь, а кровь побежденного служила жертвой покойнику.

Первые 160 лет (с 264 по 105 г. до н.э.) гладиаторские бои в Риме устраивались исключительно на погребальных торжествах. Сначала редко, один раз в два-три года, с малым числом участников, потом все чаще и всё многолюднее. Начиная со 104 года до н.э. гладиаторские бои стали проводиться независимо от поминок по ком-то, на систематической основе. Эти кровавые «игры», тешившие самые низменные инстинкты развращенного римского плебса, длились ровно 500 лет, вплоть до 404 года н.э., когда они были окончательно запрещены вследствие настойчивых требований христианской церкви.

Гладиаторов набирали из числа военнопленных, осужденных преступников, рабов, а также свободных граждан – любителей острых ощущений, выходивших на арену по призванию, а не принуждению. В период наибольшего процветания гладиаторских боев в Римской империи насчитывались сотни тысяч гладиаторов. В некоторых играх участвовало до десяти тысяч бойцов в течение трех-четырех дней! В одной только Италии известны 99 цирков для гладиаторов, и ни один из них не пустовал больше месяца.

Средний гладиатор погибал на пятом, или шестом бою. Отдельные, особо одаренные фехтовальщики набирали до 50-и побед. Гладиаторские бои, с их «искусством красивой смерти», настолько восхищали римлян, что среди их участников постепенно стало появляться все больше и больше не то что свободных граждан-добровольцев, но даже представителей аристократии. Всех превзошел император Коммод, правивший со 180 по 192-й год н.э. До своей гибели от рук заговорщиков в возрасте 31 года, он успел провести более тысячи боев с дикими животными и с людьми! (правда, с людьми он бился деревянным оружием и не до смерти).

Гладиаторы выступали на арене парами, группами и целыми отрядами, вооруженные различными видами оружия. По роду оружия выделяли ретиариев (трезубец и сеть против щита и меча), фракийцев (шлемы с забралом, малые щиты и длинные мечи), самнитов (короткие мечи и большие щиты), галлов (копье, меч, шлем, щит), лак-веаторов (петля и дубинка) и других. Самыми искусными были димахеры, сражавшиеся двумя мечами сразу, либо выходившие на каждый следующий бой в другом вооружении. Основным видом боя был парный. Кроме того, существовали так называемые бестиарии – бойцы, сражавшиеся исключительно с животными, львами, медведями, пантерами, быками и др.

Далеко не все бои велись до смерти, но все же таковых было большинство.

Подготовка гладиаторов осуществлялась в специальных школах с крайне суровым режимом и жестокими наказаниями (вплоть до сожжения живьем). Новички начинали с упражнений деревянным оружием на столбах и вращающихся манекенах. По достижении определенного уровня они получали металлическое тренировочное оружие, более тяжелое, чем то, которым им предстояло сражаться в цирке. Важную роль в их подготовке играли упражнения с отягощениями и на развитие ловкости, массаж, специальная диета. Фехтовальная подготовка в гладиаторских школах велась по всем правилам боевого искусства. По своему уровню она даже превосходила подготовку солдат римской армии!